Избранное

Воспоминания об одном вечере.

С годами все чаще в памяти возвращаешься туда, где детство. Часа в два ночи погас свет на улице, и я увидела как мелкие моросящие снежинки тихо сели на мои окна, вырисовывая узоры слезинок….27500494_397737537317876_2753562402781049243_o

Когда в детстве мы жили по улице Шамси ( да, примерно там я сейчас работаю ), и часто отключали свет, мои родители не писали постов в фейсбук, ругая все и вся. (Сейчас пишут,каюсь). На меня надевали ворсистые колготы, поверх которых не менее ворсистые лосины, а потом брюки. Колючий оранжевый свитер, и всякий раз когда его надевали хором повторяли » тебе его кто из командировки привез»….и знаете, что на нас надевали после этого ритуала одевания? Детские чапанчики😅у меня был фиолетовый стеганный. На ногах были противные джурабы, тесные такие поверх носков. И везде горели свечи. Стояли они в чашках фарфоровых или милых примитивных подсвечниках в виде снеговиков. Потом мы ходили на веранду смотреть «у кого горит  керосиновая лампа»(у нас в целях безопасности её не было, мы с братом были слишком активными да и копоть от нее чёрным чёрная).
Помню этот вкус заваренного шиповника, крепкий, с сахаром, немного вязок. Наливаешь бурый напиток в чашку, выпадают шиповинки туда, и пар греет …в такие моменты все соседи выходили на улицу готовить . Нас не выпускали. Но мы радовались. Потому что принесут готовое с улицы )) обычно нам не разрешалось есть с «базара кафе». У рынка на 82 микрорайоне таких мест было много. Запахи были разные. Но когда отрубали свет надолго, нам приносили тандыр-кабоб. И сверху него лежала лепешка, горячая, с луком. Я закрываю глаза вспоминаю разговоры родителей и запах этого времени. Шуметь было надо, телевизора нет. И давай рассказывать стихотворения….. залазиешь на диван как колобок ( принципиально этот момент за 15 лет не изменился ) и начинаешь «Здравствуй друг , бурундук»…. и все смеются и хлопают тебе умной.
А потом ночь глубже находит и нужно спать. Но мы идём на снежную горку. Ледяную. В 12 дом. Там где стадион. И да, нас везут туда на деревянных цветных санках. Родители смеются пуще нас. Хохочут. Мы привязаны в санках, а они мылят друг друга. Им тогда было под 30. А мы визжим в санках » вон оттуда снег надо взять, по лицу больше больше! Урааа !». Доезжая до горки, они уже мокрые от снега и пальцы у них красные , мерзлые. Один встает у вершины и спускает санки с ребёнком. Второй ловит снизу. Тот , кто ловил снизу , всегда видимо ловил не тех детей. Ибо я валялась мимо в какой то ледяной луже. Потом мы возвращались домой. По пути бешено лаял пес дворняга Рокки. Хозяева запирали его на ночь в подвале с решёткой.
Мы проходили мимо замороженных кустов ежевики, куда летом меня выкинули соседские задиры. У нас в калитке стоит большая хурма, под белыми шапками снега виднеется яркая тяжёлая ветвь с хурмой. Отец видит наши взгляды на неё. И срывает. Мы рады. Хурме.
Дверь подъезда открыта, там не спят. Все только идут по домам и начинается общение в подъезде. Тётя Таня заносит пирог с вишней и большого нами любимого Карлсона. Мы мокрые и довольные , играем с игрушкой и уже надо ложится спать. Утром в школу. А утром будет темно. Надо будет есть бутерброд с маслом (ненавижу как прежде ), но чтоб украсить его, мне сверху сахар насыплют или вареньем польют….
А ещё когда будет тепло — я пойду к деду в первый подъезд. Советский интеллигент с сорванным голосом, он выносит на рынок свои игрушки на веревочке и показывает театр….о нем отдельно….

Таки не загорается свет на дороге, а снежинка уже растаяла. Можно ложится спать. С приятными воспоминаниями…

Реклама

какими будем в старости мы?

Стоя в автобусе, заполненном попрошайками, пенсионерами, детьми,  кучей пакетов, забитых каким-то старым  хламом, от которого исходит запах старья, я смотрела в заляпанное окно на  проплывающие мимо здания, машины, людей. Я думала и злилась. Зачем меня засунула бабушка в этот автобус? Мы бы могли свободно проехать  на «трехрублевке» до дома, нет, мы залезли в этот душный автобус с десятком разных глаз, взглядов, с получасовыми остановками, с кричащим контроллером, нагло выхватывающим рубль из рук, требующим показать у стариков  их  пенсионное удостоверение …

Неужели эти морщинистые руки не удостоверение?

Руки, которые когда-то несли кусок  черствого непропеченного хлеба в дом, которые поднимали килограммы тяжести, держали в  руках винтовку, защищая честь родины, скальпель, оперируя последнего бойца во имя победы. Эти руки выкладывали кирпич за кирпичиком, сажали  могучие дерева, которые сейчас обрубают. Эти руки – руки Родины, той настоящей – должны предоставлять пенсионное удостоверение.  Старушка вытащила красненькую книжицу, аккуратно завернутую в белый лоскуток ткани и протянула контроллеру. Мне стало обидно. Он даже не посмотрел на то, что так требовательно «просил». На миг мне показалось, что вместо лица у него большая наглая морда, мохнатая, голодная, что слюни у него текут по всей его морде. И в сердце у меня защемило пуще, чем у той старухи.
Насупившись, я изредка поглядывала искоса сквозь свои волосы цвета темного янтаря, на свою бабушку.  Она сидела и, щурившись, смотрела всем в лица. В ее взгляде была критика и интерес. Любопытство какое-то. Сделав пару замечаний парню, бабушка не  удовлетворенно посмотрела на ноги ребенку, который стоял около нее. После чего сказала его матери:  «В такой холод ты надела на него галоши, а сама вон какая нарядная…». Мне стало неловко. Порой становится стыдно за все замечания и высказывания моей бабушки. Ведь пока ехал автобус, бабушка успела сделать тысячу замечаний пассажирам. Искренних. С надрывом говорила о том, какие мы – молодежь – сейчас развратные и не воспитанные, какие грубые и бесцеремонные. Какие пенсии маленькие, а дети голодные, сколько развелось наркоманов и бандитов. Называла тысячи улиц их прежними названиями. Все недоуменно слушали краткий исторический экскурс, кто-то шептался, кто-то улыбался, кто-то просто кивал в знак согласия.  Наконец, автобус доехал. Выпрыгивая вперед, держа в одной руке сетку с холодцами, я подала вторую бабушке. Дрожащей рукой бабушка взяла меня за руку. Пуговицы на длинном кожаном пальто расстегнулись. Медленно и не торопясь бабушка  стала спускаться из автобуса. Автобус шумно тронулся, а бабушка тяжело вздохнула.

«О чем они вздыхают?» – подумала я.

Осторожно переходя дорогу, я заметила, что у бабушки мешаются шнурки. «Как же я дома не завязала их» — промелькнуло в голове. Опустившись на колени, я стала завязывать шнурки, переигрывая в голове  тот эпизод. А было дело так. Мы вышли из дома, и я стала ловить такси. Дабы быстрее и удобнее добраться до дома бабушки. Остановилась машина, так называемая «трехрублевка», я открыла бабушке дверь. Бабушка стала спрашивать шофера дорогу, по которой он едет, несмотря на то, что это был   привычный для нее каждодневный маршрут, и резко заключила:   «Он ко мне не едет». Я стала нервно сажать ее в машину, убеждая в том, что он едет. Она всячески сопротивлялась, в итоге таксист нажал на газ. Зла моему не было предела. Ведь первого января общественного транспорта не дождешься. Закрывая дверь такси, бабушка громко заявила мне:  «Не надо платить три рубля, когда автобус берет рубль за тот же маршрут, и вообще, я не буду жить по твоему приказу. Иди домой если тебе не нравится». Я покраснела и обозлилась.  Я думала, что я права.
Подъехал автобус. Как старая большая грузная улитка, везущая на себе не раковину, а людей. Я стала суетиться, ведь мы не на остановке, и автобус не станет останавливаться. Бабушка подняла руку, будто бы это маршрутка, автобус остановился. Я скорчила свое лицо – показать свое крайнее недовольство. Но делать было нечего – я запрыгнула в автобус, вслед за бабушкой, и первые две минуты все приговаривала «сели бы в нормальный транспорт, теперь тут стоять еще полчаса, он едет как улитка….».    когда я забежала в автобус, из кармана у меня упали деньги. Те, что мама давала  на обратную дорогу.  Вот и еще одна причина, по которой я была чересчур нервна и зла.

Завязав шнурки, я поднялась и взяла за руку бабушку, не глядя ей в лицо. Бабушка немного остановилась. Залезла левой рукой в карман своего  пальто и вытащила оттуда рубль. Я не поняла, что бабушка ищет. Ее мягкая белая ладонь протянула мне рубль и пятьдесят золотых копеек. «Ой, у меня тут рубль и еще пятьдесят копеек. Возьми, на обратную дорогу»  — бабушка протянула мне ладонь. Глаза ее улыбнулись и заблестели, и только тогда я посмотрела ей в лицо. Сколько я прочитала в ее лице. Но самое главное, что  передо мной —  Ангел. Я не преувеличиваю. Нет зла в глазах, строгости былой. Взгляд бабушки напомнил мне взгляд ребенка. Это тронуло меня за душу. Я злилась и ворчала весь путь,  я выругивалась,  временами и возмущалась. Бабушка молчала. И когда она протянула мне деньги, мне на глаза навернулись слезы. Мне стало стыдно. За свое поведение – хамское, невежественное и черствое.  Я подумала, что бабушка даже не подозревает о том, что я кипела как ураган. Ком к горлу подкатил.

А какими в старости будем мы?

Кукловод

Кукловод
В детстве мы играли всюду, кроме места поблизости к первому подъезду. Заросший кустами огород, через щели кустов пробиваются фрагменты каких то предметов : патефон, огромный комод, пластинки. И грязное , в паутине окошко – Деда.
В это место ступать было страшно. Соседские дети плели легенды о том, что Дед ворует детей, родители некоторых пугали тем, что Дед полоумный. И только по утрам, когда я ела кашу, я смотрела вслед тихому старичку, с белой длинной бородой в потрепанных туфлях и кофте, рядом с которым идет огромный благородный пес Граф. Черный, с белым пятном-воротником , Граф никогда не лаял , даже когда Дед вел его на сильном поводке. Куда они уходили по утрам – неразгаданная тайна. В руках у деда был мешок, из полотна и веревочки. Присмотреться поближе – на веревочках висели куклы. У Деда были добрые синие глаза, и ярко выраженные морщины. Я долго думала, почему его никогда не слышно. Кто-то сказал, что он глухонемой. Но когда однажды я испугалась Графа, Дед открыл рот, и я услышала сиплый голос, выходящий из самого центра груди. Дед говорил «Граф не трогает детей». Так я узнала, что это Граф и, что Дед не глухонемой. Но по-прежнему его существование для меня оставалось загадкой. Однажды мы шли с мамой со школы в дождливый день. Асфальт был сломан, огромные грязные слякотные лужи вбирали в себя подошвы людей. У рынка сидели торговцы, мальчики с коробками, где были сто цыплят, которые «чив чивкали» бесконечно в шум дождя. Народа толпа стояла у фокусника, который играл со стаканчиками, и другая толпа поменьше из студентов стояла непонятно вокруг кого. Через пространство чьих то ног я рассмотрела , что там в центре сидел Дед. Потащила маму в эту же толпу. Да, Дед сидел на раскладном мокром стульчике, в порванных туфлях и берете. В руках его были те же самые веревочки с куклами: Мальвина, Арлекино и Пьерро. На земле была картонка, на которой стоял ксилофон, которым Дед создавал прекрасное звуковое сопровождение кукольному спектаклю, а потом достал из сумки французскую волынку, кабретта, и звуки стали нагнетать воздух. Стоящие рукоплескали и радовались. У людей не было денег ставить Деду. В глазах Деда была улыбка, радость, и благодарность. Я перестала верить в то, что Дед ворует детей, перестала бояться его. Когда он выходил из подъезда мы стали кричать ему «Здравствуй, Дед!» . Звуки, которые доносились до него от детей он не особо слышал, но понимал , что дети ему рады и однажды решил Кукловод и нам показать такой спектакль.
Прошло время. Граф умер. Дед похоронил его прямо у себя в огороде. И теперь все чаще, какие то люди стали выносить из его дома раритетные предметы. Дед реже стал выходить на улицу, открывать двери. Временами я подолгу смотрела на его окно, то ли мое детское воображение было и мне казалось, что Дед смотрит на меня в окно, то ли он вправду смотрел на меня. Его глаза не улыбались как прежде. Мне было 7 лет, и я часто спрашивала дома , где дети деда, почему к нему не ходят внуки, почему он работает на рынке с куклами, кем он был в молодости, почему у него грязно….
Дед подарил мне куклу на веревочке. То был Арлекино. Больше Деда я не видела.